Хуже всего была лошадь.

Она ненавидела лошадей. Она не сидела ни на одной с тех пор, как ей было шесть, и мама… она вздрогнула, мысленно увидев всю картину так ясно, будто это было вчера: лошадиное копыто бьет маму по голове. И кровь…

Даже Руперт не смог подвести её близко к лошади.

Но если лошадь означала, что Ники быстрее окажется в тепле и безопасности, что ж, Калли могла смириться с чем угодно.

– Ники, ты в порядке? – позвала она.

– Да, мама, – она почувствовала прикосновение маленьких пальцев к талии и благодарно сжала руку сына. Смысл всей её жизни.

– На плаще несколько пелерин, – сказал Гэбриэл Ренфру, обдавая тёплым дыханием её ухо. – Ники тепло и сухо, так что перестаньте волноваться за него. Вы же, напротив, замёрзли. Откиньтесь на меня, и я застегну плащ. Так нам всем будет теплее.

Но Калли не могла заставить себя пошевелиться. Если она пошевелится, то точно упадет.

– Не беспокойтесь. Вы в безопасности со мной, – снова сказал он. Глубокий тембр его голоса успокаивал, но всё же она не смогла ни на йоту изменить позу. Она сидела с такой прямой спиной, что едва касалась его, глаза плотно закрыты, ладонь сжимает пальчики Ники.

Он вздохнул и притянул её к груди.

– Теперь откиньтесь на меня, пока мы не пребудем на место.

Калли на секунду открыла глаза и тут же снова зажмурилась. Он застегивал плащ. Обеими руками. Никто не держал поводья. Она не могла на это смотреть.

– Вообще-то вы можете дышать, – пробормотал он ей на ухо. – Вот, так лучше. Вам удобно?

Удобно? На лошади? Она вздрогнула.

– Вам мешает лука седла, да?

Он пересадил её так, чтобы она сидела у него на коленях, крепко держа её, обхватив рукой и прижимая к своей широкой тёплой груди, устроив её под плащом, как в коконе.