Контора нашего клиента находилась в нескольких кварталах от нашей, однако по внешнему виду наша намного уступала конторе Кэйтерера; если наш офис отличался малыми размерами и почти суровой простотой, то контора мистера Кэйтерера была огромной и изысканно обставленной, а особой роскошью отличался его личный кабинет, куда нас и провел смышленый с виду мальчишка лет пятнадцати.

Хотя я не в первый раз оказался в этом кабинете (пару лет назад мы уже работали на мистера Кэйтерера, копаясь в каких-то сомнительных заказах на цемент), обстановка вновь меня очаровала. В длину комната была раза в два больше, чем в ширину, и ни на один предмет в ней - от матовых стекол в огромных окнах до старых диаграмм, скрывающих потемневшую от времени обшивку стен, - нельзя было указать со словами: "Этому в конторе не место!" Но не нашлось бы тут ни одной детали - от матовой черноты стола, за которым восседали сам мистер Кэйтерер и его секретарша, до гнутой дверной ручки за нашими спинами - и следа тех нарочитой угловатости и жестокого блеска, что так уродуют нынешнюю деловую мебель.

Мистер Кэйтерер поднялся из-за стола, чтобы пожать нам с папой руки. Он был крупным мужчиной, почти как папа и примерно тех же лет (то есть около шестидесяти трех), но гладко выбритый - в отличие от папы, носившего взъерошенные усы - и без папиного кирпичного румянца. От инженера по горному делу можно было бы ожидать более здорового цвета лица, но, полагаю, бледность мистера Кэйтерера извиняет тот факт, что был он не столько инженером, сколько бизнесменом.

- Присаживайтесь, мистер Тин, - предложил он нам с папой и, обращаясь к секретарше, добавил: - Можете пока быть свободны, мисс Бренэм.

- Да, мистер Кэйтерер. - Когда мы с папой вошли, она даже не взглянула на нас, не подняла взгляда и сейчас, когда, собрав письма, карандаш и блокнот, направилась к двери.

Мисс Бренэм оказалась весьма привлекательной особой не старше двадцати лет, с волосами лимонного оттенка и исключительно нежными голубыми глазами.