- Моя дорогая юная леди! - воскликнул я.

Она рассмеялась и отвернулась, глядя на противоположную сторону улицы, ее тонкие пальцы нервно теребили посеребренного шипастого морского конька на черной ленточке.

Уловить смысла в ее действиях я не мог и, хотя она в дальнейшем молчала - даже не глянула на меня, - я почувствовал облегчение, когда, сбежав со ступенек, к нам присоединились Надженты; его руки были заняты чемоданами, она махала крупной женщине, стоявшей на верхней ступеньке, не то смеясь, не то плача.

Мы снова двинулись в путь, на этот раз к пристани; времени оставалось в обрез.

- Не кажется ли вам, - спросил я, пока мы устраивались в тесном салоне, - что на пристани вам из-за спешки будет не до меня, и вы могли бы сообщить мне то, что собирались, прямо сейчас?

- Никакой спешки. Я могу уложиться в... ну-ка... в десять слов.

- Что ж, замечательно.

На пристани у нас не оказалось и минуты лишней. Нам пришлось бежать, причем две молодые женщины двигались впереди, а мы с Наджентом сражались с чемоданами. У трапа мы с Наджентом пожали друг другу руки, пока его супруга и мисс Бартуорти прощались так бурно, что измяли шляпки.

- А вот вам обещанное: ни Эльма, ни я не имеем к этому никакого отношения!

- На многое я и не рассчитывал, - крикнул я, когда он поднимался по трапу, - но я надеялся услышать правду, а ее-то вы и не сказали.

Он, не останавливаясь, обернулся, и его загорелое лицо выразило самое искреннее недоумение.

- Если вы меня подвезете до Паласа, - сказала мисс Бартуорти, когда мы возвращались в такси, - я обещаю больше не пугать вас гримасами.

- Я был скорее изумлен, чем испуган.

- Это делает вам честь.

Больше на эту тему не было сказано ни слова; она, безусловно, была не только исключительно худой, но и исключительно странной молодой особой.

- Ну что? - осведомился папа, когда я вошел в его кабинет. - Смиттс говорит, что ты уехал с парнем и девицей.