И тогда мы завели деда Миню, который и стал связующим звеном меж нами. Ибо теперь нам приходится его контролировать, читать книги по педагогике и жарко обсуждать методы его перевоспитания.

А получилось это случайно. Мы в тот день сидели на лавочке, ели мороженки, а в нескольких метрах от нас, привалившись к стене здания, сидел нищий старичок с кепочкой у ног.

Я невольно к нему приглядывалась. Уж больно сильно кашлял он на июльской-то жаре. Заваливался куда-то вбок, словно ноги его не держали. Практически не открывал глаз. И чувствовалось, что не пьян он. А уж когда он не отреагировал на то, что мальчишки неторопясь выгребли всю милостыню из кепки — я встревожилась.

— Слышь, — наконец толкнула я Дэна. — Ты как хочешь, но деда мне жалко. Смотри, какой он больной.

— Да придуривается, чтобы денег дали, — пожал он плечами.

Я посмотрела на него долгим взглядом, в котором сквозило беспредельное разочарование, и любимый тут же сорвался с лавочки, чуть ли не на цырлах поскакав к нищему.

— Дед, — потряс он привалившегося к стене старичка. — Дед! Пьяный, что ли?

Дед с трудом открыл красные глаза и очень по-человечески его попросил:

— Мужик, отстань, а? Худо мне.

Тут уж включилась я.

— Худо — с чего? С перепою, водкой отравился, еще что-то?

— Да не, — простонал дед, — повадился на свою голову на стройке ночевать, да видать простыл на холодных плитах.

Мы с Дэном переглянулись, после чего он неуверенно спросил:

— А чего это тебя на стройку понесло? Чего дома не спалось?