Можно сказать, что судьба жестоко посмеялась над этой супружеской парой, дав им в дочери Энди, не признававшую никаких светских условностей. Она выпрямилась. Отражение в зеркале выдало крайнее нервное возбуждение, в котором она находилась. Это огромное зеркало в позолоченной раме занимало целую стену роскошно обставленной комнаты. Темные вьющиеся локоны уже непокорно выбивались из-под стягивавшей их кружевной ленты, к которой была прикреплена вуаль из тюля. Никакой макияж не мог скрыть задорные веснушки.

В свадебном платье она чувствовала себя так, словно на нее надели смирительную рубашку, а туфли на высоком каблуке казались ей чем-то вроде испанского пыточного сапога инквизиторов. Она уже умудрилась сделать затяжку на тончайших, как паутинка, колготках, когда у нее сломался ноготь.

Господи, она не в состоянии вынести это.

— Нет, мама, нет! — выкрикнула Энди и тут же спохватилась, сообразив, какое впечатление мог произвести на мать ее вопль. — То есть, я хочу сказать, подожди немного. Мне надо побыть одной, — поспешно поправилась она. Этого времени должно хватить, чтобы убежать.

— С тобой все в порядке, Андреа?

— Все хорошо, мама. Честное слово. — Энди сказала то, что хотела услышать мать, которая любила, чтобы все шло по плану. Точнее, по сценарию, написанному Уильямом Конроем.

Энди взглянула на свои золотые часики. Уже через десять минут ей предстояло стать женой Филиппа Мастерсона!

— Пожалуйста, дай мне еще пять минут, всего пять минут, — умоляюще обратилась она к матери. У нее дрогнул голос и даже живот свело от нервного напряжения.

Как она могла допустить, чтобы все зашло так далеко?!

Хотя, конечно, ответ ей был известен лучше, чем кому бы то ни было: никто не смел перечить Уильяму Конрою. Уж Энди об этом было известно. Двадцать пять лет она твердила «нет» своему отцу, но он как будто и не слышал. Если бы за всю свою жизнь она не проронила ни слова, результат оказался бы точно таким же. Отец всегда оставался глух к ее просьбам, желаниям, мечтам.