Стиснув трубку, Элин с нетерпением ждала, пока гостиничная телефонистка вызовет номер ее матери и отчима.

— К сожалению, — снова донесся голос телефонистки, — они не отвечают. Хотите оставить записку? Я могу переслать ее в номер до их возвращения.

Женщина говорила очень любезно, и Элин как-то удалось справиться с накатывающей паникой.

— Меня зовут Элин Толбот. Не могли бы вы передать, чтобы кто-нибудь из них срочно перезвонил мне? — попросила она, переходя на столь же любезный тон.

Она положила трубку, понимая, что при всей своей обычной уравновешенности готова поддаться панике.

Взглянув на колонки цифр, только что проверенных в сотый, наверное, раз, Элин вдруг почувствовала необходимость проветриться. Она спрятала бумаги в стол и надела плащ, хотя отдавала себе отчет в том, что дела обстоят хуже некуда и вряд ли станут выглядеть лучше, когда она вернется.

Потребность поделиться ужасной новостью с кем-нибудь близким погнала ее в сторону отдела художественного конструирования, где работал ее талантливый сводный брат. Нет, она не надеялась, что Гай смог бы как-то помочь, но уж слишком тяжело было нести эту страшную ношу в одиночку.

Будь Сэмюэль Пиллингер, ее отчим и владелец «Пиллингер керамикс», рядом, она немедленно нашла бы его и доложила, что, по всей видимости, им не удастся выплатить жалованье сотрудникам в конце месяца, — о расчетах с поставщиками и говорить не приходилось. Но его не было рядом. Даже получив очередное предупреждение Элин о том, как обстоят дела, он, держа слово, повез ее мать в Лондон развеяться.

Развеяться! Они вылетели в трубу, невесело подумала Элин и повернула ручку двери отдела художественного конструирования.

— Гая нет? — спросила она Хью Баррелла, человека, который был ей неприятен, хотя как работник стоил тех денег, которые ему платили.