Однако пансион урсулинок не был похож на Сент-Ажиль. Ночью я превращала спальню в средневековый замок и принимала гостей, задрапировавшись в одеяло. Настоятель, который был одновременно учителем рисования, некоторое время пытался удержать меня, но это было слишком трудно. Немецкая дисциплина и я оказались несовместимыми. Я стала жить у бабушки с дедушкой, где и пожинала, наконец, плоды дорого завоеванной свободы: вечером, когда мои предки, как обычно, рано ложились спать, я отправлялась во Франкфурт с битниками из нашего квартала.

По утрам мои бедные старики обнюхивали мою одежду и, учуяв запах дыма и алкоголя, оплакивали судьбу своей бедной внучки. А их бедная внучка думала только об одном – опять сбежать ночью. Я любила ночи. Мне нравилось проводить время с такими же, как я. Мы целовались, флиртовали. Я ненавижу это слово, но именно оно передает то, чем мы занимались. Это был секс типа «все, но не это». Ханжеское воспитание пансиона все-таки внушило мне некоторое уважение к капиталу, который называется девственностью, капиталу, гарантирующему будущее и служащему основной силой женской армии. Я встречалась тогда с юношей, который был на 10 лет старше меня. Я не была влюблена в него, но он был красив и нравился моим подругам, а этого было достаточно, чтобы меня к нему влекло. Кроме того, он был француз, и я одна могла бегло говорить на его языке. Как-то вечером, устав от моих вечных отказов, он меня буквально изнасиловал. С моего согласия, конечно. Боже, какое разочарование! Это была атака. Орды Аттилы на тропе войны. Натиск Роланда-оруженосца. Потом он стал обращаться со мной как с опытной танцовщицей в вальсе. Я была с ним всего неделю. Об этом времени у меня остались настолько возвышенные воспоминания, что после этого я не занималась любовью целых восемнадцать месяцев. Это было мое последнее отступление.

Между делом я обучалась во Франкфурте и получила степень бакалавра. Потом я сбежала с моими английскими друзьями. Мы проехали по всей Европе по автостопу.