Мой отец был не только его родственником, но и ровесником, и в противоположность Джону, бедным, худощавым и удивительно домашним. По случаю торжественного события он облачился в лучший рабочий комбинезон и белоснежную рубашку. Поношенная коричневая широкополая шляпа скрывала его золотисто-рыжие волосы, а мягкие карие глаза не отрывались от чудовища, появившегося в городе стараниями мисс Бетти и его собственными.

– Медведица – само совершенство, – объявил папа.

Вне себя от гнева мистер Джон сжал кулаки и шагнул к нему. Только искренняя симпатия, с давних пор питаемая ими друг к другу, не позволила ему ударить отца. Ведь в конце концов они же родственники, а это кое-что да значило, пусть Пауэллов уже давным-давно и не приглашали в общество Тайберов. Они подружились еще мальчишками, и теперь каждый по-своему поддерживали мир в нашем городке. Одного слова моего отца оказывалось достаточно, чтобы прекратить распри между фабрикой Тайберов и фермерами, выращивающими для нее птицу.

– Томми, – сказал мистер Джон, – ты только что отбросил отношения между нашими семьями на сто лет назад.

– У медведицы есть сердце, – стоял на своем отец. – И у нее есть душа.

“Сердце и душа” – именно так отец оценивал произведения искусства, исключительно по этим критериям. Это относилось как к творчеству Пикассо и Дали, так и к надписи “Господь – наш спаситель” на самодельной афише, или к удивительно красным помидорам, выросшим на грядке под окнами кухни.

– Теперь у этого города есть настоящее произведение искусства, о котором можно говорить, – продолжал отец. – Оно может изменить нашу жизнь, заставит взглянуть на мир другими глазами.

– Черт возьми, но на эти железки ушло пять тысяч долларов из сбережений моей тетки, – повысил голос мистер Джон. – Мне следовало наложить арест на ее счета еще до того, как она продала часть акций компании “Кока-кола” и начала переговоры с ньюйоркцами.