— Но кто же она? — Загорская нахмурилась, делая вид, что размышляет.

В голове ее имелось только одно имя — Юлия! Только она станет достойной носить имя княгини Пронской! Павел же Петрович только того и ждал, чтобы его будущая теща сама назвала это имя. Он вовсе не желал попасть впросак и догадывался, что матери самой приятнее будет выбрать ему жену среди своих дочерей. Ему бы хотелось услышать имя Софьи, но… Но привередлив он не был.

— Я думаю, — сказал князь, отринув все размышления, — что вы уж догадались, чей образ влечет меня. Вы, с вашим материнским сердцем, уж почувствовали к кому устремлены мои мечты и желанья…

— Ах, это не может быть никто, кроме моей дорогой Юлии, — прошептала госпожа Загорская.

Князь вздохнул про себя, мысленно посетовав, что в мире совершенства не найдешь, и кивнул головой:

— Истинно так, милая моя Любовь Матвеевна. Конечно, Юлия Николаевна предмет моих грез и самых радужных надежд. Позволите ли вы мне искать ее руки?

— Милый мой! Дорогой мой Павел Петрович. — Загорская прижала руки к груди и устремила влажный взор на Пронского. — Нет для меня более счастья, как знать, что судьба моей любимой дочери будет связана с вами!

«Вот как, матушка, стало быть, я теперь жених любимой вашей дочери. Хорош бы я был, ежели б полез вперед со своими расчетами…» — подумал князь.

Да, в двадцать пять лет иметь такую расчетливость… Не в этом ли залог светских успехов и самое большое обеспечение грядущих капиталов?

Будущие родственники, обменявшись самыми лестными, друг для друга уверениями и каждый про себя решив, что только благодаря его находчивости дело сладилось как нельзя лучше, расстались весьма и весьма дружелюбно. Князь и Любовь Матвеевна уговорились, что Пронский не будет тянуть и объяснится с Юлией немедленно. А тем временем…

Тем временем Юлия рыдала на плече у сестры, признаваясь ей в своих пылких чувствах к князю Пронскому и уверяя, что ежели он не осчастливит ее супружеством, то она, пожалуй, наложит на себя руки.