Доминик проснулся утром с противным привкусом во рту и головной болью. Нечему удивляться, ведь он почти опорожнил бутылку виски накануне вечером.

Но и пил-то он по одной причине… Катриона, черт бы ее побрал, портила ему жизнь настолько, что иногда он думал: угораздило же моего отца на ней жениться! И умереть так рано, оставив меня в этом двусмысленном положении. Отбросив простыню, Доминик сел и облокотился на подушки. Если бы отец, Лоренс Реддинг, был жив, все было бы куда проще.

Доминик не без труда поднялся и, мысленно давая себе клятву больше не доходить до такого состояния, направился к окну.

Сквозь легкие жалюзи он увидел, что крыши кабинок, окружавших бассейн, позолотило солнце. Пышная, роскошная зелень радовала глаз, и Доминик с удовольствием подумал, что все-таки здесь он в родном доме.

Дальше, позади бассейна и садов, протянулась полоса пляжа с белым песком. Еще дальше виднелся залив Копперхед, превосходно завершавший эту декорацию. Волны лениво лизали берег, оставляя в углублениях песка лужицы, в которых отражалось небо. Отец строил виллу с учетом того, чтобы пейзаж был виден во всей красе, и Доминику никогда не надоедало им любоваться.

Отец… Он женился на Катрионе, когда Доминику исполнилось шестнадцать. Кто же знал, что не пройдет и двадцати лет, как отца не станет.

Может, освежиться в бассейне, размышлял Доминик и тут увидел, что из-за угла дома появилась женщина. Высокая, в брюках и спортивной рубашке, с толстой рыжей косой, перекинутой через плечо. Весь ее вид говорил о том, что она толком не знала, куда ей направиться.

Ага, сказал себе Доминик, новая секретарша моей мачехи, вчера прилетевшая из Англии. Катриона скрыла, что поручила своему агенту в Лондоне приискать ей секретаря вместо уволенной Кристин. Умолчала о том, что уволила Кристин, пока он был в Нью-Йорке…