Новую Розу задел каким-то образом его покровительственный взгляд. Абсолютно вопреки воле прежней Розы и фактически в прямой противоположности ее инструкциям, Роза номер два обнаружила, что говорит сладким голосом, почти кокетливо (бессознательно используя Филиппу в качестве образца).

— Я понимаю, что это ужасная наглость с моей стороны, однако, поскольку поезд идет два часа безостановочно и мы поневоле оказались попутчиками, составит ли для вас большое беспокойство, если я попытаюсь набросать ваш портрет?

Его глаза широко раскрылись, и он загадочно уставился на нее поверх очков. Глаза, хорошо видные, были холодны как лед и приковывали к себе взгляд своей голубизной.

— Нарисовать меня? Вы что, странствующий эквивалент художника, рисующего на мостовой? Я полагаю, что не смогу найти себя морально обязанным приобрести конечный продукт.

Голос казался холодным, с прекрасными модуляциями и вибрирующими авторитарными нотками, которые наполняли все купе и грозили вогнать ее в смущение и застенчивость.

— Разумеется, нет, — ответила она с восхитительной твердостью, желая изобразить легкое замешательство и не пытаясь состязаться с его стилизованным высокомерием. — Я всего лишь любитель, старающийся всюду и постоянно немного тренироваться. Вам даже не нужно будет глядеть на рисунок, не говоря уж о том, чтобы покупать его.

— Ну, раз уж вы находите книгу скучной и вам нечего больше делать, я не могу препятствовать, — ответил он сухо и с этого момента перестал уделять ей даже минимальное внимание.

Роза была уязвлена, но, с другой стороны, она ведь сама некоторым образом просила об этом.