После этого начального вступления Роза серьезно углубилась в свою работу, не такую уж и простую в движущемся поезде. Ее особый дар, который так хорошо видел Артур, заключался не только в простой способности передавать сходство на бумаге. Этим даром наделены многие. Роза же обладала, по мнению Артура, неразвитым и неиспытанным даром, данным лишь немногим — наделять получившийся образ собственными мыслями, чувствами, заглядывать в «душу» изображаемого предмета. Собственная, частная теория Артура была такова, что подавление, которое Роза выстрадала, хотя и не подозревала об этом, в течение ряда лет, нашло свой выход в ее творчестве. Ее собственные, запертые на замок эмоции накапливались во внутреннем, творческом хранилище, которое начинало приносить художественные плоды.
У Розы возникли серьезные затруднения с ее рисунком. В нем присутствовал сарказм, приукрашенный довольно неоправданной примесью садизма, пренебрежение в глазах, надменность профиля, но чего не хватало, так это того качества, которое она подметила, пока он дремал или притворялся спящим, — да, того неуловимого намека на ранимость, который вызвал в ее памяти образ святого мученика. Она никак не могла, как ни старалась, запечатлеть это, и в результате портрет стал казаться ей неудачным.
Роза никогда еще не встречала человека, которого бы не разбирало любопытство увидеть свое изображение. Большинство позирующих мешали рисовать, пытаясь следить за прогрессом в ее работе. И это было совершенно естественным, и нужно было либо быть совершенно лишенным суетности, либо обладать непомерным, чудовищным эгоцентризмом, чтобы демонстрировать такое тотальное безразличие к готовому рисунку.