— Когда ты сидел в тюрьме?

— Меня выпустили именно потому, что мы стали гораздо сильнее.

— Это верно.

— Ну, и теперь мы можем говорить, что навяжем мир. Не просьба, а воля, решимость.

— Навяжем мир любителям холодной и горячей войны…

— Их ничтожное меньшинство, этих любителей.

— Верно, верно. Что это? Поезд идет?

Просторы Чехии, Словакии, Венгрии, Румынии. Прямые и извилистые реки, горы, синеющие к вечеру, знойная степь, над которой подрагивает дымка, кудрявые леса, убегающие по косогорам к горизонту. И колонна автомобилей на горизонте. Дробный стук колес на несколько секунд сменяется коротким гулом — еще один стальной мост позади. Важный аист смотрит вслед поезду, смотрит так, будто все понимает.

Вот она — даль чужих земель, которые так близки.

Говорят на разных языках, а французу Анри Мартэну понятно все, что говорят ему и о нем.

На станции, недалеко от венгерской границы, в вагон входит новый пассажир. Ему не нужен переводчик. Старый учитель, он прекрасно знает французский язык. Садится рядом с Мартэном, называет себя. Он втрое старше Мартэна, очень высок, сухощав, с седыми редкими волосами, тихим голосом и глубоким шрамом на морщинистом лице.

— Это знак Бухенвальда! — говорит он, указав на шрам.

— Вы были там?

— Два года. Эту отметину мне поставил эсэсовец, один из тех, кто считает войну естественным занятием человечества.

Узник Бухенвальда едет в этом вагоне почти до границы Венгрии. Он кладет свои костлявые, старые, со вздувшимися венами руки на сильные руки Мартэна и говорит:

— Анри, вы молоды, но и вас можно считать ветераном. Вы понимаете, Анри, что они хотели устрашить не только вас?

— Я это понял, но не сразу.

— Они как бы показали типичную судьбу.