– Но вы сказали, что писали их…

– Это мой почерк. Это я признаю.

Главное было начать. Теперь слова хлынули из нее потоком.

– Я нахожу эти обрывки в таких местах, куда никто, кроме меня, не мог бы положить их… в моем ящике для носков, в наволочке моей подушки. Когда я проснулась сегодня утром, то обнаружила, что эту последнюю записку держу в кулаке. Но на самом деле я их не писала.

Пол торжествующе взмахнул карандашом:

– Все ясно. Вы просто не помните, что писали их.

– Да, не помню. Потому что я не делала этого. Я бы никогда не стала писать ничего подобного. Это полная чепуха.

– Ну… – Тук-тук. – Это еще как сказать. «Май уже на носу» – что будет в мае?

– Первого мая мой день рождения.

– Это, значит, через неделю? Через неделю и один день. И вам исполнится?..

– Семнадцать, – выдохнула Ханна.

Она увидела, как психотерапевт взял еще один листок – она уже знала какой.

«Не доживешь до семнадцати».

– И вы уже в выпускном классе? – удивился Пол.

– Ага. В детстве мама учила меня дома, а потом отдала сразу в первый класс вместо детского сада.

Пол кивнул.

«Наверное, решил, что я будущая карьеристка», – подумала Ханна.

– Вам никогда… – Пол сделал тактичную паузу, – вам никогда не приходили мысли о самоубийстве?

– Нет. Никогда. Я бы никогда не сделала ничего подобного.

– Хм-м… – Пол нахмурился, уставившись в записки.

Молчание затянулось, и Ханна принялась разглядывать кабинет. Это была обычная комната, но обставленная как и положено приемной психотерапевта. Здесь фермы разделяли долгие мили, а городов было раз-два и обчелся. Так же дело обстояло и с психологами – вот почему Ханна пришла именно сюда. Пол Уинфилд был один на всю округу.

На стенах его кабинета были развешаны дипломы, полки книжного шкафа были заставлены книгами и какими-то безделушками. Вот резной деревянный слоник. Полузасохшее растение. Фотография в серебряной рамке. Здесь была даже настоящая кушетка.