Милли вдруг услышала свое собственное дыхание, прерывистое и частое. Приглушенное воркование голубей в усаженном цветами дворе, что был виден сквозь аркаду, показалось ей вдруг очень громким в оглушающей тишине, которая ждала ее ответа.

Она сглотнула, посмотрела на свои короткие неухоженные ногти и сжала кулаки, чтобы спрятать их от внимательных глаз, потому что Джилли не согласилась бы даже лечь в гроб без маникюра.

Придумать какое-то важное обстоятельство было совершенно невозможно. Нагромождать одну ложь на другую — об этом не могло быть и речи. К тому же разве в ее реальной жизни не случилась за последнее время куча неприятностей? Взять хотя бы появление Чезаре Сарачино и исчезновение сестры. А смерть матери?

Прошло немногим больше месяца после ее смерти, и Милли до сих пор никак не могла успокоиться. Воспоминание о тех страшных днях наполнило ее голос дрожью, которую она не смогла унять.

— У меня мама умерла, — ответила Милли. — Внезапно.

Ей показалось, будто это случилось только вчера. На глазах выступили слезы. Мама умерла, а она даже не могла связаться с Джилли, чтобы та приехала домой, поддержала ее и попрощалась с матерью, которая так ее любила.

Последовало молчание, а затем:

— Ох, моя дорогая! Как это грустно. Какой страшный удар для тебя. — Филомена наклонилась вперед и снова сжала руки Милли, глядя на нее полными сочувствия глазами. — Мне так стыдно за мое ворчание. Такое горе… Тебе было не до меня, куда уж тут звонить или писать. Прости, я подумала, что ты меня забыла.

Филомена посмотрела туда, где стоял ее внук.