Он медленно приблизился к кровати и приподнял простыню. Он увидел измученные болезнью тела, и на мгновение ему показалось, что это не его любимые родители: время и лишения сделали свое дело. Они казались ему незнакомцами. Лишь золотое обручальное кольцо на пальце матери было знакомо ему.

Дождь усилился и уже хлестал по лицу Келеба Коулмена. Он судорожно вздохнул и проговорил:

– Я не был хорошим сыном. Я хотел приехать навестить вас, но каждый раз что-то мешало.

Через несколько минут он поднялся с колен и взял лопату, прислоненную к невысокому клену. Осторожно и медленно он стал засыпать могильные ямы. Тяжелая, влажная глина падала на гробы с глухим унылым звуком, и каждый раз это заставляло его вздрагивать.

Закапывая могилы, Келеб утрамбовывал влажную землю – он не хотел, чтобы могилы его родителей размыло, подобно могилам многих несчастных, лежавших рядом. Он насчитал здесь четыре такие могилы. Дешевые деревянные гробы были наскоро преданы земле чужими людьми, наскоро прикрыты землей, и теперь проливной дождь стучал по их крышкам.

Единственным утешением было то, что он хоронил родителей в прочных сосновых гробах, таких же, в которых хоронят своих родных эти богачи с Фронт-стрит. Он знал, что переплатил вдвое, но лучше было переплатить втрое, чем хоронить своих родных как бедняков.

Мучительной была и мысль о том, что три священника отказались отслужить панихиду по родителям в церкви. Взглянув на усопших, потом на него, на его грубую одежду, каждый из троих произносил: «Я очень занят. Мое время принадлежит моему приходу».

Келеб вновь горько вздохнул и заработал лопатой быстрее, бормоча: «К черту их…» Потом он вспомнил, что за родителей молился человек куда лучший, чем те трое, и ему стало легче.