– Не сейчас, Мара. Я не смогу съесть ни куска.

Гевин тоже не стал бы есть, но девушка была так расстроена, что, после того как она вышла, он проглотил немного салата с курицей.

Наскоро поев, Роксана позвонила в серебряный колокольчик. Снова вошла Мара. Увидев еду на подносе почти нетронутой, она покачала головой и прошептала: «Ах, вы заболеете…» – и, взяв поднос, направилась к двери. Гевин остановил ее, положив руку на плечо:

– Мара, пожалуйста, принеси мне бумагу, перо и чернила.

Роксана не заметила, как ее родители обменялись взглядами, и спросила:

– Ты хочешь написать о Дэви дяде Малкольму?

Гевин вздохнул, и этот глубокий вздох громко разнесся по комнате. Он взглянул на свое единственное дитя и с трудом ответил:

– Да, я должен сообщить Малкольму о его племяннике.

Откашлявшись, он притянул Роксану к своему креслу и похлопал ее по руке.

– И еще, Роксана, – тихо сказал он, – сообщить ему, что ты погостишь у него, пока не кончится эпидемия.

Роксана замерла на секунду, а затем отдернула руку. Гевин смотрел на нее и думал, какая она красавица. Они с Алиной постоянно удивлялись, что у них такая дочь. Сами они обладали самой заурядной внешностью, не отличались ни особой красотой, ни статностью. Но казалось, какой-то художник отобрал из их простых лиц черты и превратил лицо Роксаны в произведение искусства. Тусклые светлые волосы Алины превратились в сияющее золото на голове дочери, синие глаза Гевина смотрели с лица Роксаны из-под длинных густых черных ресниц и казались сиреневыми. Безупречный сливочный цвет лица и мягкие большие губы достались ей от матери.

– Но, папа, дядя Малкольм живет в глуши. Где-то в Кентукки. Я не могу ехать туда.

Слезы дочери заставили Гевина почувствовать себя почти виноватым. Но было слишком опасно, чтобы она оставалась в Бостоне.