было видеть знакомые вещи, вызывавшие слишком мучительные воспоминания о жене: ее любимый стул со смешной маленькой подушечкой, на которой она сделала вышивку бисером; столики, на которые она ставила вазы с благоухающими цветами; инкрустированную шкатулку для швейных принадлежностей, всегда стоявшую рядом с ней, чтобы она могла занять себя, когда они разговаривали или когда он читал вслух поэмы, которые сам написал и которым она изо всех сил старались дать высокую оценку, чтобы сделать мужу приятное.

Именно эти поэмы, как Кандида однажды узнала, явились причиной того, что семья ее матери была против этого брака. Будучи ребенком, она часто удивлялась, почему у нее только мать и отец, в то время как у других девочек были дедушки и бабушки, дяди и тети, двоюродные братья и сестры. Она уже в раннем возрасте почувствовала, что в изоляции, в которой они жили, было что-то странное.

Они были бедны, но она принимала это без лишних вопросов. Иногда они, сами того не ожидая, получали некоторые суммы денег от издателей – и по таким случаям устраивались специальные празднества: подавалась хорошая еда, казавшаяся Кандиде амброзией, а также вино – редкая роскошь; мать же садилась за пианино и играла, а отец пел. Весь дом, казалось, отливал золотом, как те деньги, которые отец зарабатывал пером.

– Дедушка Глэдис подарил ей на Рождество пони, – вспомнились Кандиде собственные слова, сказанные ею однажды матери. – Почему у меня нет дедушки?

Мать с тревогой в глазах обернулась, чтобы убедиться, что в комнате никого нет.

– Тсс, тише, дочка, не надо об этом сейчас, – умоляющим тоном произнесла она. – Ты расстроишь папу.

– Но почему? – настаивала Кандида.

Из года в год она всегда получала такой же уклончивый ответ. В конце концов из какой-то случайно оброненной фразы она поняла, что отец и мать сбежали из дому и поженились без согласия родителей.

– О, мама, да это же здорово! Так смело, так дерзко! Как же тебе это удалось?! – воскликнула Кандида. – Расскажи мне об этом, ну, пожалуйста, расскажи.