– Я думаю, Никола, – начал Бретт и остановился. – Я думаю, он мог бы обрести покой, если бы знал, что мы придумали способ помочь тебе прожить эти непростые годы.

– И все-таки это в некотором роде обман, – пробормотала она немного холодно и сложила свои изящные руки домиком на столе. – Посмотрим, удастся ли нам обмануть людей. – И снова ее синие глаза посмотрели с вызовом.

– Люди могут думать о нас, что хотят, но, – его губы тронула легкая холодная улыбка, в которой Николе почудилась угроза, – уверяю тебя, им придется основательно поразмышлять, прежде чем высказать свое мнение вслух, не говоря о том, что никто не посмеет относиться к тебе иначе как с уважением.

Никола удивленно подняла брови.

– Звучит довольно грозно, Бретт.

Он ничего не ответил, однако весь его вид только укрепил ее растущую уверенность, что он был суровым, когда хотел быть таким.

– Но… – Она запнулась. – Существует один человек, который может захотеть предъявить свои права… они ведь и ее дети тоже.

– Предоставь Мариетту мне, – спокойно сказал Бретт. – Она лишилась некоторых прав, когда ушла от своих детей, но, если ты не возражаешь, все, что я сделаю, это поставлю ее перед свершившимся фактом. Ей наверняка понравится, что ты будешь здесь с Сашей и Крисом. – Он вопросительно посмотрел на нее. – Значит, «да»?

Вернувшись мыслями в сегодняшний день, Никола усмехнулась: какой наивной она была! Она не только ответила «да», но и провела весь первый год их брака в надежде на любовь Бретта, несмотря на то, что решила никогда ничем не выдавать своих чувств.

Он был прав: никто в открытую не осуждал их брак и не относился к ней ни с предубеждением, ни с явной насмешкой.

И надо же было так случиться, чтобы по иронии судьбы в это солнечное воскресное утро именно Саша, его собственная дочка, которой едва исполнилось шесть лет, отчетливо и ясно сообщила всему миру о настоящем положении дел.