Она могла бы сказать, что те мужчины, которых она встречала в этом отдаленном, но красивом уголке Бретани, были либо крестьянами, либо фермерами и совсем не интересовали Эмили, так как английская кровь сделала ее чрезмерно привередливой. Она могла бы сказать, что, если бы он был менее эгоистичен и не забыл бы о такой важной для французской девушки детали, как приданое, она могла бы подыскать себе мужа; но тех денег, которые он присылал матери Эмили в течение последних десяти лет, им едва хватало на то, чтобы влачить полуголодное существование. Но присутствие отца всегда смущало Эмили, и она, запинаясь, проговорила:

— Н-нет… п-папа!

Джон Уайтам потрепал ее по щеке, и она, не в силах противиться его обаянию, улыбнулась в ответ.

— Ведь тебе уже за тридцать! Ты бы поторопилась и нашла бы себе любовника, а то будет поздно. Где мама?

— В доме.

Он больше ничего не сказал и направился в дом. Эмили последовала за ним в большую кухню с дубовыми балками. Ее мать готовила ужин, и все помещение наполнилось аппетитными ароматами, поднимавшимися от стоявших на плите кастрюль и горшков. Мари Ригад раскраснелась от жары. Ее начавшие седеть волосы растрепались. Однако ее фигура сохранила девическую стройность. Когда она увидела, кто стоит в дверном проеме, она вся засветилась от радости, ее голос зазвучал совсем юно, живо и весело.

— Джон!

— Да, Джон! А ты удивлена, что я приехал после стольких лет?

— Ты приезжал к нам всего четыре года назад, и я знала, что ты опять приедешь.

— Вот как? Ты знала? И ты оказалась права. Я кое-кого привез.

Очень осторожно он усадил Элис на стол. Девочка что-то пробормотала и спрятала лицо у него на груди.

— Это Элис, — объявил он Мари.

— Я догадалась, — ответила она. — В прошлый раз ты рассказывал о ней. Ты сказал, что ее воспитывают родители твоей жены.