— Отчего нельзя? Ты не говорил мне никогда об этом… — Катерина с тревогой посмотрела на мужа. — Расскажи, — почти потребовала она.

Григорий немного отстранился от нее и, не отводя взгляда от Кати, неожиданно для самого себя ответил:

— Про опалу, про каторгу слыхала?

— Да.

— Многие друзья мои теперь каторжане, а кто и на плахе… — он помолчал. — А мне вот повезло… — задумчиво примолвил он. — Я лишь в ссылке оказался. Отправили в самое мое дальнее имение и не велели в столице показываться. Никогда…

— Бедный мой… — Катерине вдруг стало так его жалко, что она едва удержалась, чтоб не заплакать.

Слезы как-то вдруг хлынули к глазам и стали комом в горле. Григорий увидел, как исказилось ее лицо.

— Ну что ты, не жалей, — усмехнулся он. — Я вон как хорошо устроился: женился… Ты вот рядом…

Катя улыбнулась и погладила мужа по щеке.

— Я-то тебя люблю. Как в первый раз тогда увидел, так сразу полюбил… Никогда я тебе слов таких не говорил, все недосуг, да не ко времени, да и неловко как-то слова такие говорить.

— Отчего неловко? — ее улыбка стала шире. — Самые приятные слова, которые всякая женщина желает слышать, а ты говоришь — «неловко»…

Григорий рассмеялся.

— Да, я знаю! А язык не слушается. К тому же… А ты меня любишь ли? — вдруг спросил он. — Ведь, хотя ты и не сопротивлялась нашему браку, и согласие тогда дала вполне добровольно, но о любви ни разу не говорила. А я когда решил на тебе жениться, то нарочно сперва к тебе первой пришел. Улучил момент, все обычаи отринул, а первой — к тебе… Не хотел, чтоб тебя неволили. И ты сказала «да», хоть я и немало был тому удивлен, ведь знакомы мы с тобой были совсем недолго. Что ж ты молчишь?.. — нетерпеливо прибавил он.

— Не знаю, что сказать… — покачала она головой.