Он слишком хорошо знал столичных дам и не ошибался в своих предположениях. Мало кто кинулся бы под дождь только от услышанного признания в симпатии. И это вместо того, чтобы выгнать нахала или постараться обернуть ситуацию себе на пользу.
— Да она же забыла шаль, — взгляд Лопухина упал на предмет туалета. — Надо будет вернуть, — его усмешка сделалась еще шире. — То-то удивится господин Долентовский. Жаль, конечно, делать неприятности такой милой даме, но пусть это будет ей наказанием за то, что она так нелепо убежала и пренебрегла моим обществом. Я никому не простил бы подобной обиды! — прибавил он, повысив голос.
9
1735 год«29 мая 1735 года.
Муж неоднократно упрекал меня в том, что я умею писать. Он нередко говаривал, что ежели бы я меньше уделяла времени писанию и книгам, то было бы лучше для нашего очага семейственного. Он все подозревает, что я скрываю от него что-то. И он прав, теперь — прав. Если ранее совесть моя была чиста, то ныне я уже не могу так сказать. И лучше бы я не разумела грамоте, ибо тогда не смогла бы писать о произошедшем со мной и меньше думала об этом. А еще я опасаюсь, что рано или поздно записки мои попадут в сторонние руки, и тогда беды не миновать. Что же проще — прекратить вести сей дневник, а написанное сжечь… Но я не могу, отчего-то не могу оставить моей губительной привычки! Мне надобно с кем-то делиться своими чувствованиями, но делиться мне не с кем. Не пойду же я о сем говорить моей горничной или ключнице? Но не могу я ничего такого здесь написать, за что следовало бы меня казнить.