Люблю ли я? Да. Изменила ли я долгу своему? Нет! Но не думать, не чувствовать, воспоминая облик человека сердцу милого не могу. Прежде никогда я не любила и уж более не полюблю, не оттого ли сердцу больно? Но я решилась — при первой же возможности скажу Ивану, чтобы он у нас никогда не появлялся. И писем мне писать ему не надобно. Ах, сколько радости доставляли мне его записочки, писаные с такой нежностью! И все те любовные слова, коими называл он меня и кои столько давали мне радости — все надобно забыть и отринуть! Я поняла, — долгу своему изменить не вправе. И для того должна твердо отказать Ивану от дома и запретить ему думать обо мне. А себе запретить думать о нем. Более мне нечего прибавить».

Катерина как следует запрятала свои бумаги, убрала подале и перо с чернильницей и, крадучись, ровно тать в нощи, покинула свою комнату и спустилась вниз.

— Барыня, барыня!

Катерина резко обернулась. Перед нею стояла заплаканная горничная.

— Что случилось? — спокойно спросила она.

— Барин опять ругались. Вас искали… А мне говорили, что ежели вперед заметят меня без дела при вас, то велят выпороть на конюшне!.. — при этих словах девица разревелась.

— Что это значит — без дела при мне? — Катерина довольно равнодушно взирала на слезы горничной, так как голова ее была занята совсем другим, да и пороть ее никто не станет, это уж верно.

— Ну, значит, барин велели, чтобы вы мне всегда дело давали и чтобы, значит, одна нигде не ходили.

— Вот как? — задумчиво протянула молодая женщина.

— Одной вам опасно и неприлично, и для того, дескать, горничная к вам приставлена, чтобы вы одна нигде не бывали… Даме, мол, такое не к лицу…

Катерина усмехнулась и задумчиво произнесла:

— Что же, не к лицу так не к лицу… Григорий Федорович прав, лучше будет, ежели ты всегда будешь при мне…

— Ох, барыня! Сделайте милость! — залопотала горничная, вмиг перестав реветь.