— А авиатор все еще летает? — спрашивает он, когда они моют посуду. — Так ты говоришь, твой второй муж был интерном в Бет Израэль?

Миссис Эдвардс, напротив, не боится бесцеремонных вопросов.

— Ты еврейка? — поинтересовалась она, показывая Сидни ее комнату.

Сидни было не вполне ясно, какой ответ устроил бы миссис Эдвардс больше. Еврейка — не так скучно. Не еврейка — более приемлемо.

Врач был евреем. Авиатор им не был.

Сидни и еврейка, и нет. Ее отец еврей, она унаследовала от него скулы. От матери, посещавшей унитарианскую церковь, ей достались синие глаза. Даже волосы Сидни напоминают ей и об отце, и о матери — своенравные кудри неопределенного цвета. До развода родителей Сидни успела отпраздновать свое еврейское совершеннолетие. Но на протяжении юношеских лет из нее рьяно делали протестантку англосаксонского происхождения. Она относится к этим периодам своей жизни как к детским воспоминаниям, не имеющим никакого отношения к ее нынешней жизни. Ни одна из религий не пригодилась ей, когда она переживала развод и смерть.

Почти как парашют на высоте тридцать футов.

Прошлым летом Сидни ездила на неделю к родителям Дэниела в Труро. Это был эксперимент. Миссис Фелдман, которую Сидни в течение краткого промежутка времени называла мамой, казалось, что присутствие невестки станет ей утешением. На деле же оно возымело обратный эффект. Один ее вид вызывал у миссис Фелдман приступы безудержных рыданий.

Еще долго после смерти Дэниела мать Сидни отказывалась поверить в этот факт, вынуждая дочь снова и снова повторять, что Дэниел умер от аневризма головного мозга.