– Вы правы, – равнодушно кивнул Джек.

– Я обязана его поприветствовать. Извините!

Толстуха отчалила, и ее место заняла Надя. Она представилась художнику, он без особой радости ответил:

– Привет!

– Вы довольны? – спросила она.

– Доволен? Чем? – переспросил он.

– Вашей выставкой!

– Вы видели мою фотографию в каталоге?

– Да.

– Может быть, все же в «Санди таймс»?

– Нет.

– Слава Богу! Из-за этой проклятой заметки я лишился покоя.

– Я знаю.

– Я сожалею, что допустил это.

– Почему?

– Это неосмотрительный поступок, чреватый непредсказуемыми последствиями. Но чем я могу быть вам полезен? Только, пожалуйста, не задавайте мне дурацких вопросов о моих взглядах на творчество и не допытывайтесь, почему я рисую только маслом и где нахожу натурщиц. Если бы я мог объяснить то, что делаю, словами, я бы не рисовал.

– Я хотела поговорить с вами не об этом!

– Нет? Тогда о чем?

Надя смутилась: не могла же она признаться, что он ей понравился как мужчина!

– Я просто собиралась сказать, что ваши работы потрясли меня до глубины души, – выпалила она первое, что взбрело в голову.

– Значит, вы их видели не только в каталоге?

– Да!

– Сомневаюсь! Здесь их рассмотреть невозможно.

– Я сотрудница фирмы, которая содержит эту галерею, поэтому видела ваши картины на предварительном просмотре на прошлой неделе.

– В таком случае извините! – Художник смягчился и, улыбнувшись, добавил: – Не сердитесь, я ненавижу подобные сборища. Но согласитесь, что бывает дьявольски обидно, когда видишь, что фактически никому нет дела до твоих работ, на которые ты потратил три года жизни, пытаясь донести что-то до людей.

– Я внимательно рассмотрела ваши картины. Они мне понравились. Вы прекрасный художник.

Надя не кривила душой. Картины Гамильтона действительно отличались выразительностью и четкостью деталей. Он рисовал почти с фотографической точностью. Но при этом привносил в картину свое настроение, индивидуальное видение отображаемого мира, заставляя пытливого зрителя думать и сопереживать.