Алан слушал ее звонкий, заразительный смех, разглядывал милое личико, длинные стрелы ресниц, золотые искорки в глазах — и испытывал странное чувство. Забытое чувство.

Покой. Умиротворенность. Словно ему двадцать лет, и он только что вернулся домой. И все еще живы…

Бледность залила худое скуластое лицо. Серые глаза стали огромными и прозрачными. Бледные тонкие пальцы посинели у ногтей — с такой силой он внезапно впился в подлокотники кресла.

Франческа осеклась и с тревогой привстала со своего стула.

— Что?! Вам плохо? Дать лекарство? Скажите, где оно, и я…

— Нет. Не надо ничего. Уйдите. Прошу вас. Я отдохну. Потом.

Безжизненный голос, принадлежащий совсем другому человеку. Словно камни падают в ущелье. Франческа нерешительно замерла на месте, но в этом безжизненном голосе вдруг зазвучало раздражение.

— Я прошу вас уйти, мисс Мэллори. Мне надо побыть одному.

— Вам нельзя одному…

— Уходите же!

Она вышла за дверь и тут же без зазрения совести припала ухом к замочной скважине. Года два назад они с подругой, Шарлин, подрабатывали сиделками у одной женщины. Она потеряла ребенка и хотела покончить с собой. Потом ее вроде бы вылечили, но сиделок пригласили родные. Так вот, та тетка все выпроваживала Шарлин из своей комнаты, да так разумно, так вежливо, мол, хочет отдохнуть, все в порядке.

Шарлин и ушла. А Франческу словно кто толкнул. Она тогда тихонько поднялась наверх и посмотрела в замочную скважину. В общем, еле успели сломать дверь и вытащить ту женщину из петли!

Шарлин больше в сиделки не нанималась, а Франческа отлично подрабатывала по ночам в госпитале, и на всю жизнь запомнила правило: с пациентом не спорь, но бдительности не теряй.

В комнате было тихо. Франческа осторожно заглянула в скважину. Алан Пейн сидел очень прямо. Глаза были широко открыты, губы шевелились в беззвучном разговоре. Лицо было бледным и каким-то безмятежным. А еще очень красивым. Такое лицо могло бы быть у ангела. Ангела смерти.