Проснувшись как обычно, она вышла из спальни, чтобы спуститься к завтраку и увидела Уэйда в гостиной. Услышав ее шаги, он обернулся.

— Доброе утро, мама!

— Доброе утро, Уэйд, ты позавтракаешь со мной?

— Нет, я не голоден, мы с дядей Реттом пили кофе.

— Вот как?!

— Да, я провожал его сегодня.

— И ты потому встал так рано?

— Да, дядя Ретт сказал мне, что уезжает сегодня на семичасовом поезде, и я проснулся, чтобы проводить его.

— Мама, можно я пойду к Бо?

— Да, конечно, только не с самого утра и пригласи его к нам сегодня поужинать.

— Хорошо! — Уэйд, вполне довольный, вприпрыжку побежал к себе.

Через мгновение его шаги, раздававшиеся на лестнице, затихли, и Скарлетт осталась одна в своей большой гостиной. Ее взгляд машинально блуждал по богато убранному помещению, объятому гнетущей тишиной.

Ретт уехал! Скарлетт ощутила это всем сердцем, и оно глухо заныло. Отчаяние навалилось на нее с такой силой, что ей захотелось крикнуть от боли, пронзившей душу, на весь дом, чтобы нарушить его мертвую, холодную тишину. Ее рука опустилась на лестничные перилла, и она, подавляя в себе желание закричать, с такой силой сжала деревянную полированную поверхность балясины, что надломила ноготь на пальце.

— Ретт, Ретт! Выстукивало ее встревоженное сердце. — Ретт, Ретт! кричала ее одинокая душа.

А ведь порою, в порыве злости, она думала, что лучше бы ему уехать, таким чужим и безразличным он был. Сейчас же, она поняла, что была готова вынести любое его поведение, — и отчуждение, и безразличие, и задумчивую угрюмость, когда он возвращался с кладбища сам не свой, лишь бы у нее была возможность видеть его каждый день, вставать с ощущением того, что он дома!

Скарлетт одиноко стояла у лестницы, предаваясь своему горю, и соленая пелена слез застилала ей глаза. И вдруг ей стало душно в этом большом, любимом ею доме. Сейчас он почему-то предстал перед ней чужим и даже каким-то враждебным, словно был виновен в том, что Ретт уехал. Он угнетал ее своим величием, тишиной и безмолвием, он был бездушным и неживым.