И, не чуя под собою ног, она направилась к стеклянной двери. На ней жалюзи уже были подняты, но на стенах все еще оставались закрытыми. Спиной Катя чувствовала на себе изумленные взгляды коллег. Ей так хотелось сбросить их с себя, стряхнуть, как налипший снег, обжигающий ледяным холодом. Она поежилась, но тут же, наткнувшись на равнодушный взгляд из-за стеклянной преграды, распрямила плечи. Дыхание сбилось, сердце стучало одновременно во всем теле — ей казалось, что даже ее кожа вздымается в такт пульсу. Кровь немедленно прилила к щекам, а ей так не хотелось, чтобы он заметил ее волнение.
Несмотря на его пристальный взгляд сквозь стекло, Катерина посчитала нужным постучаться:
— Тук-тук, к вам можно, Юрий Витальевич?
Не дожидаясь разрешения, вошла в кабинет и осторожно прикрыла дверь. Она ненавидела ее. Хотя стекло было невероятно толстым, дверь все равно выглядела ужасно хрупкой, и Катя все время боялась разбить ее ненароком.
Вошла. Вот он, возмужавший, повзрослевший. Вроде такой же, но в чем-то неуловимо изменившийся. Ах, да, очки. Раньше он не носил очков. Они нисколечко его не портили. Пожалуй, даже наоборот, подчеркивали овал лица.
Катерина разглядывала его, и словно забыла, зачем пришла. Забыла о том, что все давно в прошлом, что он женат, что он теперь ее начальник, что за ее спиной полтора десятка пар глаз внимательно наблюдают за каждым ее движением. Хотелось, как когда-то, прильнуть к нему, потереться о его щеку, чуть-чуть колючую и такую родную, и замереть так надолго, навечно. Чтобы канули в лету все эти годы, годы без любимого. Чтобы снова быть вместе. Хоть Пенелопой, хоть сидоровой козой — без разницы, лишь бы не одной, только бы рядышком, вместе…