— Я слушаю, — ледяным тоном произнес Сидоров.

И — ни намека на то, что он рад ее видеть. Ни намека на теплоту во взгляде или в голосе. Ни намека на то, что встретились два родных, можно сказать, человека. Родных? Полноте. У них был шанс стать родными, она сама все испортила. А теперь… Теперь слишком поздно. Шесть лет позади. Для кого-то, быть может, это и не срок, а для них… Он женат, он нынче чужой. Да и она уже давно не та, что раньше. И, отбросив сантименты, Катерина спросила сухо, в тон ему:

— Я уволена, Юрий Витальевич?

Сидоров ответил не сразу. Посмотрел на нее внимательно, словно прицениваясь, спросил придирчиво:

— Разве я уведомлял вас об увольнении? Я сказал "Работайте", это относилось ко всем сотрудникам, без исключения. Если же вы сами намерены уволиться…

Он не закончил фразу, но сказана она была таким тоном, что продолжение у нее могло быть только одно: "Я не возражаю".

Однако возражала сама Катерина. Вернее, она не знала, как отнестись ко всему произошедшему. Радоваться ли его возвращению, или печалиться. Увольняться из принципа, или из него же остаться. Или остаться, но совсем не ради дурацких принципов — они уже сыграли с нею злую шутку, перечеркнув надежду на счастье. Остаться ради себя самой, ради того, чтобы иметь возможность видеть его каждый день с утра до вечера, любоваться им, его почти забытым чуть изменившимся лицом, слышать его голос. Пусть грозный, лишенный приятных насмешливых ноток, лишь бы слышать, видеть, иметь если не возможность остаться с ним наедине, то хотя бы надежду на это. Но нет, на что надеяться, когда он женат, и, судя по всему, вполне удачно: вон, какая красавица. И, видимо, отношения у них вполне доверительные, раз фирму зарегистрировал на жену.