– Помогите, – прошептала она, и с ужасом поняла, что не может кричать.

Нет, голос был на месте, с языком ничего не случилось, и связки вполне слушались, но она всё равно не могла. Просто не могла. Допустить, чтобы кто-то, услышав её крик, пришел и увидел её в таком состоянии – нет, нет, это невозможно, так нельзя, ни в коем случае. Лучше она посидит в воде, пока ноги снова не начнут слушаться, и потихоньку поползет к берегу.

Время тянулось медленно. Женька до крови искусала губы от боли, которая то проходила, оставляя ноги бесчувственными кусками дерева, то накатывала с новой силой, впиваясь гвоздями и выжимая как мочалку. И – как будто одного этого было мало – Женька чувствовала, что замерзла. Не просто замерзла, как когда забываешь перчатки дома, и торопишься по улице, грея пальцы дыханием, а замерзла до полусмерти, жутко, до синюшной кожи, до стука в зубах и мороси на бедрах.

Самое ужасное было то, что она даже плакать не могла – то ли слезы не хотели литься от холода, то ли она просто их все выплакала, но боль, обида и отчаяние сидели внутри, никак не проливаясь наружу. Стучали в висках, давили на грудь, затрудняли дыхание. Оставалось только всхлипывать и подвывать синюшными губами.

Вспомнилась мама – очень захотелось, чтобы она оказалась жива, и пришла, вытащила из этого холода и мрака, укутала одеялкой и принесла горячего молока. Потом почему-то Лёка – именно сейчас не было сил читать мантру и представлять метелку, да и не хотелось – синие глаза, пусть даже только в воспоминании, почему-то успокаивали и становилось теплее. Женька вспомнила, как на первой неделе знакомства Лёка, не сумев договориться с вахтершей, залезла в двести тридцать четвертую через окно, и вперед неё в раме показался маленький плюшевый медведь – где она только взяла такого? Никто не видел этого, и не знал, что медведь Лёкин, а Женька каждую ночь с ним спала – сначала открыто, а потом, когда поссорились – тайком, уговаривая себя, что медведь – это медведь, и к Лёке он имеет мало отношения.