— Вот уж не поверил бы!

— Джеймсу и Одри тоже не верилось. Особенно Одри. Раз за разом она вдалбливала мне, что я должна учиться лучше, что я, их дочь, не вправе позорить их доброе имя, что они сделали мне великое одолжение, удочерив…

— Есть много уважительных причин, по которым неглупый ребенок плохо учится в школе.

Мэг вздохнула, благодарно улыбнувшись ему.

— Спасибо на добром слове. Да, теперь-то я понимаю, что на самом деле не давала им и повода к недовольству… Скажи-ка мне еще раз, когда я родилась?

— Двадцатого января.

— Значит, Мэг Карлтон исполнится двадцать девять?

— Да.

На глаза Мэг навернулись слезы. Из свидетельства о рождении Маргарет-Энн Стемпл ясно как день, что всего пять месяцев назад ей исполнилось тридцать лет.

Ламберт не проронил ни слова. Встревоженная, Мэг подняла голову. Он неотрывно смотрел на нее; взгляд его был сосредоточенным; в руке он вертел золотую ручку.

— Мне начинает казаться, — наконец, заговорил он, — что Джеймсу и Одри придется за многое ответить. За «труды праведные», за воспитание чужого ребенка, за то, что они не холили и не лелеяли этого ребенка, раз уж он у них появился.

Лелеять! Да, именно так Мэг относилась к собственному сыну. Но как странно слышать такое слово из уст того, кого, похоже, самого никогда не любили.

— А как они ладят с Дэнни?

Мэг сначала не расслышала его вопроса. А услышав, помрачнела.

— Никак, — отрезала она. Ламберт коснулся наболевшего. — Они не видели Дэнни.

Мэг встретилась с Блейком Уилсоном еще школьницей в старших классах. Уже тогда она была худющей — сплошные ноги, руки, локти и коленки — и отчаянно тосковала по человеческому вниманию. Потому и поверила всему, что насочинял ей Блейк.

— Они не одобрили моего выбора, — продолжала она. — Предупредили, чтобы я не вздумала проситься обратно, когда наша супружеская жизнь не задастся. Когда же она и в самом деле не задалась, я… я не вернулась.