— Он не кусается.

Прямо над ее ухом раздавалось низкое собачье рычание. Мадди лежала с крепко зажмуренными глазами. Ее сердце бухало об грудную клетку. Она слышала тяжелое собачье дыхание. Она чувствовала запах псины.

Голос. Глубокий, раздраженный, доносящийся откуда-то сверху.

— Я сказал он не кусается.

Хех?

Она отважилась посмотреть сквозь пальцы.

Носок походного ботинка в девяти дюймах от ее лица. Загорелые ноги. Волосатые, но не слишком. Хлопковые шорты до колен. Серая футболка, мягко драпирующая мышцы груди.

Высокий. Возвышающийся над ней. С темными волосами, занавесом спадающими по обе стороны лица. В волосах запутались травинки и листья. Подбородок синеватого оттенка, словно его оттенили древесным углем. Губы прекрасной формы окружены одно или двухдневной щетиной.

Но что она заметила по-настоящему — это глаза. Проникающие в самую душу. Такие темные, что невозможно было определить, где кончается радужка и начинается зрачок. Спокойные, как море. Глаза поэта.

Он был похож на кого-то из прошлого. Его глаза втянули меня в себя, сделали меня слабой.

Собака заскулила и лизнула ее в щеку. Человек все еще возвышался над ней, отбрасывая на нее свою тень.

— Что вы здесь делаете?

Его глубокий голос звучал как бас, на хорошо отлаженной стерео системе. Немного резко, словно его давно не применяли.