– Нет! – так и взвился Себастиан. – Он полагает... слишком много злоупотреблений на местах... Людям надо дать свободу. Самоуправление.

– Ну-ну, – неопределенно проговорил Шевчук.

Бучко сказал:

– А что, нам бы развернуться... Вон, американцы молодцы какие! У них авангардисты в Национальном музее висят... А у нас...

– На столбах, – пылко подсказал поэт-мясоруб.

– Ну, – Бучко печально покачал головой, – это ты загнул... Они же жалостливые, мажоры... Вон, Ляшенко и то жалеют. Все спорят – вводить смертную казнь, не вводить...

– Брось! – напирал поэт. – Жалостливые! Кому она нужна, эта их жалость? Вон, этот писатель американский... ну, с Миссисипи... как сказал? «Человек – это звучит гордо!» А мы тут... Ты что, плохой художник? А почему не наверху? Почему не пробился? Нормальный, благонадежный человек – какой там у тебя ИТ? Семьдесят пять! – а картины комиссия завернула: мазня, беспредметная живопись, реализма нет... Они же тупые, мажоры, – понимают только то, что словами пересказать можно...

– Вовсе нет, – не выдержал Себастиан. – Я же понимаю.

– Да что ты там понимаешь, – презрительно сказал Шевчук. – Поднахватался по верхам... Художника из себя строишь... мэтра... Вы паразитируете на нашей культуре – все вы.

– Я? – Он аж задохнулся. – Я паразитирую?

– Да ладно тебе, – примирительно вмешался Бучко. – Оставь ты парня в покое.

Но Шевчука уже было трудно остановить.

– В демократию играешь. Острых ощущений захотелось... А ты поживи тут, в Нижнем Городе, походи по улицам.

– Уж походил. – Себастиан машинально потрогал разбитую губу.

– Нищета... грязь... – гнул свое Шевчук. – Крысы...

– Господи, Адам, – удивился я, – так тут же именно люди всем и заправляют... На что ты жалуешься?

– Когда людей ставят в такие условия, – зловеще сказал Шевчук, – ничего хорошего ждать не приходится. Почему я за каждую таблетку антибиотика отчитываться должен? Почему, чтобы пенициллин колоть, я должен мажора вызывать? А если, пока заявка до верха дойдет, больной умрет?