– Ох, Анюта, умирать что так, что эдак…

– Не скажи, – Аннушка на мгновение задумалась, – помереть тоже по-людски хочется.

– А с чего ты взяла, что она ненормальная? Выглядела всегда очень даже…

– Ой, да я про другое. Выглядела… Ну скажешь тоже, мало ли кто как выглядит. Разве в этом дело? – Аннушка посмотрела на меня, как на неразумное дитя, – глаз у нее дурной был. Неужели сама не видела? Она на меня как зыркнет, бывало, так я болею потом неделю.

– Так ты бы ей фигу показала, от сглаза хорошо помогает.

– Не знаю, от чего там фига помогает, – обиделась Аннушка на мое несерьезное и теперь уже явно запоздалое предложение, – но история мрачная.

– Мрачная.

– У нее не только глаз, у нее вся голова была дурная, – все никак не могла успокоиться Анюта, – она же, Ира то эта, прости господи, уж с такими была причудами. Мало нам этих ее песен было, она еще и ворону завела. Соседи жаловались, орала эта ворона, как резаная, жрать там или еще по какой надобности, начинала верещать дурниной просто.

– Ворона? Какая ворона?

– Белая, с ума сойти, да?

Я слегка пошатнулась, крепче ухватилась за перила.

– Да что ты? Серьезно? У нее была белая ворона?

– Вот те крест! Всех извела. А уж гости к ней какие ходили, в смысле к Ирке этой, а не к вороне… А уж мужиков то, а уж откуда такие деньжищи… Нехороший тут какой– то след, точно тебе говорю. Еще неизвестно, что там при обыске у нее нашли. Может тротил или гексоген, может, она вообще с террористами дело имела. Или с сатанистами, – для Аннушки любая нечисть была едина, – Поди разбери, чужая душа потемки… Да…

Соседка протяжно вздохнула и уплыла достирывать брошенное ради такого происшествия белье. За ней поковыляла разжиревшая такса Нюра, тяжело переваливая упитанное брюшко со ступеньки на ступеньку.