— С чего ты решила, что я вообще на них пойду?

— Потому что, если ты не придешь, я буду являться к себе по ночам немым укором.

— С тебя, пожалуй, станется. — Эван нахмурился. — Ладно. Я согласен. Только многого от меня не жди. Я расплачиваюсь с Мохамедом и Фатимой и умываю руки.

— Это все, о чем я прошу, — с облегчением сказала Ронни. — А ты уверен, что Мохамед хорошо стреляет?

Эван утвердительно кивнул.

— Да, особенно с близкого расстояния. — Он усмехнулся. — И как это ты разрешила стрелять в охрану? Твое сердце, наверное, обливается кровью из-за них?

— У нас нет другого выхода. К тому же их сердца не дрогнули, когда они взорвали автобус со школьниками в прошлом месяце.

Ронни наклонилась и поцеловала отца в лоб.

— Спасибо, Эван.

— Ты волнуешься сильнее, чем я думал, если разводишь такие телячьи нежности, — удивился Эван.

— Ничего я не развожу.

Она повернулась на каблуках и направилась к двери.

— Береги себя.

Ронни обернулась, удивленная не меньше Эвана.

— Так кто из нас разводит тут телячьи нежности?

— Я просто ненавижу похороны, — серьезно сказал Эван.

«Как и все остальные чувства, включая отцовские», — добавила про себя Ронни. Что с ней сегодня? Сейчас, когда ей исполнилось двадцать четыре, ей нужна отцовская опека не больше, чем когда ей было десять. Она росла совершенно независимой от Эвана или кого-либо еще. Так хотелось отцу, да ей и самой это нравилось.

Она бодро помахала ему.

— Постараюсь не причинить тебе неудобств. Увидимся.

Не дожидаясь ответа, Ронни вышла из гостиничного номера, ругая себя за «телячьи нежности». Она не могла вспомнить, когда последний раз целовала отца. В Эль-Салвадоре? Вряд ли. Несмотря на свободную манеру поведения, Эван был абсолютно эгоцентричен и не приветствовал внешнюю демонстрацию чувств, как, собственно, и она. Некоторая сентиментальность их сегодняшнего разговора объяснялась просто волнением перед ночной операцией.