— Вы должны были убить его ради своей же безопасности. Чтобы он не сделался знаменем новому мятежу. Интересы государства…

— К лешему! — Мэй стоял посреди коридора и орал на высокородную, как на провинившуюся девчонку. — Разве ты не можешь понять, что есть вещи поважнее государства и личной безопасности?!

Истар слабо улыбнулась:

— Ты повторишь то же самое, когда ее убьют?

… убьют. И не нужны будут баллады и песни о любви и милосердии, легенда о Хатанской Карете, и неугасимость на площади семи свечей; не нужны будут ландейлские витражи; и скрипка, и сказки — все, чем жив и живет Мэй-музыкант…

— Ты права, Истар. Но если бы Хель поступила, как советуешь ты, я бы никогда ее не любил.

"Горький дым на руинах разрушенного Тинтажеля…

Что ж ты, Консул, не смог отстоять свою твердыню?

Не восславят тебя в веках менестрели

и да будет проклято твое имя!

Ты бежал, как трус, и заслужил забвенье."

Имрир медленно, как сквозь воду, шагнул вперед:

— Ты лжешь, пес!

Люди застыли. Время в господе сделалось вязким, как патока.

— Ты лжешь!! — он с кулаками кинулся на музыканта, тот вскинул динтар, защищая его от ударов, а Имрир целился в усталое, изрезанное ранними морщинами лицо.

Имрира оттащили. Он рвался из чужих грубых рук, как щенок с цепи, с каждой минутой слабея, точно ярость выливалась из него кровью из взрезанных жил. Он обвис в чужих руках, плача и ругаясь, забыв про гордость.

— Консула защищает! Глядите! Отвесть его куда следоват!

Говоривший сплюнул на пол.

— Пес! Вы все псы! Трусы!

— Охолонись.

Толпе не нравился его крик, толпа дышала, как многоголовый зверь, набираясь злости, и Имрир надеялся, что его растерзают, потому что он не переживет этот стыд, эту невозможность отомстить.