Он отчаялся. И лишь какая-то мысль в недопетой песне цеплялась, теребила краешек его сознания: что-то, что надо было непременно вспомнить прежде, чем все закончится так бесславно. Его потащили наружу, под холодные мелкие звезды, Имрир думал, что его убьют, но его только выкинули в грязь, напоследок больно пнув пониже спины. Дверь захлопнулась. Он отбил об нее кулаки и плакал в грязи от стыда и бессилия, пока кто-то не тронул его за плечо.

— Ты обвинил меня во лжи.

Имрир пожал плечами, пряча мокрое испачканное лицо. Ему было все равно теперь и не хотелось, чтобы кто-то вырывал его из этого. Он все, все сделал не так, позабыл все, чему его учили, поддался ярости, погубил свое дело, предал память отца… Они поют грязные песни: конечно, теперь некому пережать удавкой их горло, заставляя умолкнуть грязный рот… Он — он недостоин теперь даже думать об… о Консуле Двуречья.

— О-о!..

Из горла вырвался полустон-полувой. Вот и все, что он может себе позволить. Умереть, как раб, на этой раскисшей дороге. Он, наследник владык, не оправдавший их упований. Почему не уходит этот музыкант?!

— Чего… тебе надо? — с усилием выговорил он.

Он скажет и уйдет. О, пусть он скорее уйдет!!

— Почему ты так защищаешь его? В то время, когда другие плюют на него и проклинают саму память…

Имрир потупился:

— Вот поэтому…

— Он был храбрый человек, — сказал музыкант.

— Да! Он три часа бился раненый на подъемном мосту, в одиночку защищая врата Тинтажеля.

— Чем?

Имрир опешил.

— Разве это важно? У него был двуручный меч.

— А рана была тяжелой?

— Я не знаю.

— Славно, юноша. А ты когда-либо держал в руках двуручный меч?

Имрир недоверчиво посмотрел на музыканта.