– Интересно! Интересно, – пробормотал он, а потом приказал: – Поднимитесь! – Голос его был низким и хриплым, и, вероятно, именно из-за голоса его часто называли грубым.

Маленькие глазки быстро ощупали фигуру Марии Болейн и остановились на ее груди, выступавшей из чрезмерно глубокого декольте, потом на ее полуоткрытом рте и слишком добрых глазах.

– Я видел вас в Гринвиче… Вы ведь одна из сестер Болейн. Я прав?

– Да, ваша милость. С вашего позволения…

– Позволяю…

Девушка дрожала, а он любил, когда его боялись. И хотя губы ее были сжаты, глаза показывали, что он ей нравится, а это ему очень нравилось самому, особенно когда он встречался со своими молоденькими подданными в тихих коридорах, где, он знал, его никто не видит.

– А ты хорошенькая, – заметил он.

– Его Величество льстит мне…

Он засмеялся, и грудь его задрожала под красно-коричневым бархатом.

– Я готов и на большее, когда вижу такую хорошенькую девушку, как вы…

Генрих не был деликатен, во время же пребывания во Франции он вел себя еще грубее и вульгарнее. Он не собирается подражать этим французским обезьянам! Ни в коем случае. Ему нравилась эта девушка, а он нравился ей. К чему утонченные ухищрения? Он положил свою пухлую руку, украшенную кольцами, ей на плечо. Если Мария и немного сопротивлялась, а, зная ее, в этом можно было усомниться, она растаяла от этого прикосновения. В глазах ее светилось восхищение этим человеком, лицо выражало желание, которое все усиливалось. Для нее он был самим совершенством. Ведь он был королем и обладал главным признаком сексуального господства – властью. Он был самым могучим мужчиной в Англии, а возможно, и во Франции. Он был самым красивым принцем в христианском мире, может быть, не он сам, а его одежды. Марию тянуло к нему, а его к ней. И это было очевидно.