— Да, мне это известно. А ты-то как об этом узнал?

— Хотел убедиться, вот и все. — Я вынул изо рта окурок и бросил его в пепельницу, стоявшую на столе. — Значит, десять кусков мне не светят?

— Ничего не светит, Дог. Извини.

Я встал и лениво потянулся. На улице стоял прекрасный денек, и я собирался неплохо провести время.

— Поспорим? — спросил я.

— Только не с тобой, — ответил он. — Из всех родственничков именно ты унаследовал твердую линию рта своего деда, его волосы и даже манеру держаться.

— Погляди мне в глаза, — сказал я. — Чьи они?

— Не знаю, Дог. Не матери, это точно.

— Такие глаза были у моего отца. Этот малый, видать, наводил ужас на всю округу. Пошли выпьем по пиву. Похоже, ты лет десять в баре не бывал, никак не меньше.

— Накинь еще пять, и я отправлюсь за тобой хоть на край света. — Хантер поднялся из-за стола.

Она сказала, что ее зовут Шарман, но, несмотря на это французское имя, она с таким смаком, как может только полячка, отрезала ломоть настоящей, ароматной колбасы и засунула его между двумя кусками дрожжевого хлеба, который сама замесила незадолго перед тем. Когда она вышла из спальни, завернутая в банное полотенце (чудесные ножки и шикарная грудь) и с улыбкой впилась белыми зубками в сандвич, я не удержался, расхохотался, вылил остатки пива себе в стакан и поставил на проигрыватель пластинку Бетховена.

— Этот старик — просто класс! — поведала мне Шарман.

— Большой?

— Не-а, талантливый. Из тех, что всегда меня удивляли. — Она порвала сандвич на две части и прожевала. — Эй, Дог, он ведь не...

— Не родственник, — успокоил я ее. — Если сын станет покупать своему старику девчонку, полный беспредел настанет, правда ведь?

— Да уж. Но разве раньше не делали наоборот?