Кожа от такой жизни у неё не белая да мягкая, как у других юниц, а дубленая, на солнце почерневшая. С такой ли сладишь? Ни побить, ни прикрикнуть!

Только оказалось, враки это все. Кожа у Анастасии не слишком белая, а цвета молока подтопленого, изнутри как бы золотом отцвечивает. И на ощупь гладкая, точно шелк.

Глаза у Настасьи зеленые. Глянешь в них — будто в омут тебя затянет.

Встряхивает головой Всеволод, посмеивается своим мыслям: вот она рядом, жена любимая, а он уже тоскует о ней, по её жарким объятиям.

Нельзя ему глядеть на княгиню взора не отрывая — дружина смехом изойдет. Хоть и любят вои своего князя, а чувства напоказ выставлять не дадут. Размягчают они витязей, сердца их от того свечой оплывают. А так и глядел бы! Что-то беспокоит его ладушку: соболиные брови сдвинула, а на ясное чело тень набежала.

Князь незаметно коснулся её руки и с облегчением увидел, как проясняется лик милой супруги.

Анастасия улыбнулась мужу и оглянулась на дружину, сопровождающую князя в его поездке. Прохладное солнечное утро взбодрило воинов, но расслабленности, сонной неги не лишило. Слишком уж тихо и мирно вокруг. Третий день едут — никого не встретили.

По первости сторожились, на всяк звук — за мечи хватались. А потом приустали. Да и чего бояться? Ковыля, что под ветром бормочет о чем-то своем? Или вот этого хомячка, замершего от испуга на задних лапках?

Смотри, княгинюшка, радуйся жизни, ан нет: вконец извелась Анастасия. Мнится ей, впереди их опасность поджидает. Ничего не может с собой поделать!

Увидит беспокойство мужа, улыбнется ему, а у самой на душе кошки скребут. От того правдами-неправдами напросилась с мужем ехать, что замучили Анастасию дурные сны. Любит приговаривать её старая нянька: "Кабы знатье, что у кума питье, так бы и ребятишек привел!" А её «знатью» кто поверит? Вдруг это Настин ангел-хранитель ей знаки в снах подает? Мол, отговори князя, чтоб не ехал, недобрая у него поездка получится. Да разве кто её послушает?