Элинор прошлепала босыми ногами по потертому ковру, дрожа от холода даже в своей объемистой фланелевой рубашке, и осторожно приоткрыла дверь. Нэнси стояла на пороге одна, рыжие волосы слегка растрепаны, в руках фарфоровая чашка, прикрытая крышечкой.

— Спасибо. — Элинор взяла чашку. — Это ты очень умно придумала. — Она всегда старалась отвечать добром на добро. — Лучше бы тебе не возвращаться вниз.

Девушка покраснела, но ответила упрямым взглядом.

— Мне надобно делать, что хозяин велит. — По ее говору можно было понять, что она лишь недавно рассталась с деревенской жизнью ради возможности жить в городе.

— Как знаешь. — Элинор вздохнула. — В любом случае спасибо.

Она чувствовала свою вину перед такими, как Нэнси. Когда неминуемое случится, ее выбросят вон, и одному Богу известно, что с ней будет.

Элинор осторожно заперла дверь и снова забралась в кровать. Ощущение защищенности оказалось особенно приятным после холодного воздуха комнаты, а аромат сдобренного пряностями молока приподнял ей настроение. Элинор глотнула раз-другой. Как славно, кажется, в молоке есть немного рома. Чуть-чуть приторно на вкус, но все равно приятно. Она выпила все до последней капли и нырнула поглубже под одеяло.

Питье действовало расслабляюще, и она чувствовала, как подступает сон. Крики и шум снизу больше не беспокоят ее. Она не знала, спит или нет, когда легкий шорох проник в ее затуманенное сознание.

Высокая дверь, соединяющая спальню и гардеробную, вдруг со скрипом отворилась.

К своему ужасу, Элинор обнаружила, что ее тело стало до невозможности тяжелым и непослушным, а мозг словно окутало шерстяной ватой. Размытые очертания комнаты плыли перед ее глазами, и как она ни моргала, пытаясь прояснить их, ничто не помогало. С трудом приподнявшись на постели, она увидела Нэнси, которая, подойдя, склонилась над ней.