Дышать больно. До судорог. И не дышать больно. Даже думать больно.

Так же больно было в тот день, когда ей сообщили о смерти Ника.

Пенни остыла. Угасла. Говорила теперь тихо и безразлично.

— Ты так в себе уверена, что не поверишь мне и теперь. Ничего, поверишь завтра. Поверишь, когда прочитаешь письма Ника в книге.

Из груди Коннора вырвался глухой рык:

— О чем ты, черт побери, говоришь?!

— Линда отказалась с ним встречаться. Какой-то… Силине. Хотел написать биографию Ника Чериша, но она его даже в дом не пустила. А я пустила. И все ему рассказала, потому что хотела, чтобы люди знали: Ник любил меня! Завтра все в Австралии узнают, что Линда Чериш ничего для него не значила, а я любила его, и он любил меня!

Линда закрыла глаза. Тьма. Боль. Пустота.

Вот так и выглядит ад. Глаза раскрыть невозможно. Даже не потому, что стыдно и неловко, не потому, что все смотрят, а просто потому, что их теперь незачем открывать. Пустота. Боль. Тьма.

— Значит, эта книга выходит завтра?

Она все-таки открыла глаза, услышав голос Коннора, тихий, почти ласковый. Одного взгляда было достаточно.

Перед ней стоял хищник, разъяренный, готовый к бою, смертельно опасный хищник.

Пенни тоже это почувствовала, потому что в панике сделала шаг назад.

— Книга выйдет на следующей неделе, но завтрашние газеты публикуют большой отрывок. Нечего так смотреть на меня, Коннор! Ник много сделал для этой страны, вложил миллионы долларов в благотворительность, основал фонд. Доходы от книги тоже пойдут на благотворительность. Ник был замечательным, прекрасным человеком, он заслуживает, чтобы люди помнили его, а я… Я горжусь и до самой смерти буду гордиться тем, что такой человек любил меня.