Однажды он оказался в маленьком итальянском городке, имени которого не встречал в описаниях путешественников. Пока закладывали лошадей, он прогуливался, заложив за спину руки, по залитой солнцем пустынной площади. Было прозрачное июльское утро, воздушно-пламенная стихия легко обтекала его тело, старые дома, кузов кареты. Все звуки слышались с необыкновенной отчетливостью, и визг носившихся взад и вперед стрижей разрезал пространство. Эфраим поднял голову, следя за полетом птиц. Он опрокинулся в бездны небес, все растворяющие, истекающие жаром, вспыхивающие сверканием в солнце острых и быстрых крыльев. С необыкновенной силой ощутил он землю, на которой стоял еще твердо обеими ногами. Эфраим де Линьер опустил голову, увидел камень стен, различил запах конюшни и рынка. В глазах девушки, разглядывавшей его с любопытством, узнал он глаза Марселины д'Арси. Он внезапно увидел всю ее перед собой, живую, меняющуюся, нетерпеливую, повелительную. То не был недвижный и безгласный облик, какой рисовался ему почти наравне с фигурами осмотренных им в галереях знаменитых картин. Он прислушивался к голосу, от которого, как камень, падало вниз его сердце, ловил жест, пронизывавший тоской его суставы и нервы, подстерегал шорох шагов и шелест платья, заглушавший для него мелодии земли и хоры небесных ангелов.

Невольным движением Эфраим де Линьер протянул вперед руки и споткнулся о неровную уличную плиту. Он очнулся, объятый несказанной жаждой, могучим желанием увидеть Марселину и говорить с ней. То было как бы предчувствием близких встреч: на другой день в Парме он получил единственное за все время письмо. С обычными для нее оговорками, не делавшими длинными краткие строки, Марселина звала его в Париж, упоминая о важных для них обоих решениях. Со всей торопливостью, на какую был только способен, Эфраим де Линьер пустился в обратный путь.