На Сухаревке вы с Евой прожили полгода и теперь переезжали на улицу Алабяна. Из разговоров я понял, что освободилась квартира какого-то родственника, он работает за границей, в Москве появляется изредка, и, пока его нет, в его хате можно пожить на халяву. Вещей у вас было немного: четыре коробки из-под телевизора, книги, лыжи, аквариум да пяток черных мешков с одеждой, перехваченных скотчем. Ганс застрял в какой-то конторе, не смог подъехать, да, собственно, мне и одному там нечего было делать: я покидал вещи в кузов, посадил в кабину Еву и дал ей в руки горшок с аспарагусом. Давай, шеф, рули на Алабяна, велел я водиле и махнул к тебе в кузов со словами «А вот и я». Там нужно было поудобнее устроиться на книгах и взять в руки аквариум с какими-то ценными рыбками.

Тогда, в ту летнюю, далекую пору, ты была не в моем вкусе. Заурядная чистенькая внешность, которую самую малость разнообразят легонько сросшиеся брови и черные тяжелые волосы, так и не выгоревшие за лето, – вот мое первое московское впечатление от тебя. Теперь от него мало что осталось, только иной раз, когда застаюсь врасплох с воспоминаниями о том переезде, вдруг похолодеет под сердцем, и там становится как-то сладко и горестно – и вот только тогда вижу тебя ту, неприметную быструю девочку в зеленых бермудах, с простеньким колечком на пальце, сидящую под тентом у правого борта и грызущую яблоко.

– Ганс сказал, что вы любите мотоциклы? – спросила ты первым делом.

– Мотоциклы? – Я держал в руках аквариум и боялся его расплескать. Любовь к мотоциклам – это, пожалуй, было сказано слишком круто.

– Просто раньше я занимался спидвеем – вот и вся любовь.

– Ой! Это что-то связанное со спидом?

– Спидвей – это мотогонки на треках, – глубокомысленно изрек я.

– Как интересно! А сейчас занимаетесь?