Ганс познакомил нас с тобой в конце июня, числа двадцать седьмого, а ровно через месяц, когда мне стало невмоготу в своей тоскливой и пьяной глубинке под названием «город Приволжск», я плюнул на все и раньше времени приехал в Москву. И мы с тобой снова встретились и, как это ни странно, опять с помощью Ганса. Он сновал по материку туда-сюда и частенько оказывался в нужном месте в нужное время. Это ведь тоже своеобразный талант.

Наших в общежитии никого еще не было, только на третьем этаже круглосуточно кипели страсти-мордасти – абитура готовилась к экзаменам, – да ночами кто-то бродил по коридорам и бубнил: «Префиксом называется значимая часть слова, находящаяся перед корнем и другой приставкой и используемая… и используемая… и используемая, значицца…» – и шелест страниц.

Дни шли за днями, одинаково пустые и вялые от жары и безделья, некуда было спешить и ровным счетом нечего делать, вечерами я не находил себе места, пробовал читать, пробовал смотреть телевизор, как-то на третьем этаже попробовал расстрелять время, но, посидев в тамошней компании двадцать минут, понял, что ничего нового и тут не предвидится, и ушел к себе. И вот в один из таких праздных бесконечных вечеров, когда я добивал очередной день с завидной бездарностью, раздались шаги и – служебный стук в дверь. Голос вахтера; спускаюсь вниз, на вахту, беру трубку: алло, да-да, привет, Ганс! Потерял номер моего мобильного? Записывай по новой, диктую. Хорошо, что я уже в Москве? Да, Ганс, это неплохо, хоть и скучновато. Не мог бы я помочь сеструхе с переездом? Конечно, мог бы, байда знакомая. Запоминаю: десять утра, Садово-Сухаревская, 72—40, четвертый подъезд.