— Позволь мне сесть за руль, — попросила Оливия, когда они подошли к машине, и с тревогой добавила: — Ты была такой бледной в ресторане. Что же все-таки случилось, ма? Скажи честно, я ведь знаю, как ты стараешься оградить меня от малейшего беспокойства.
— Ничего особенного, — не моргнув глазом соврала Маргарет. — Думаю, я просто перенервничала. Я была в ужасе от предстоящего выступления. Ты ведь знаешь, как я отношусь ко всяким общественным мероприятиям. Прости, что испортила тебе обед.
— Да, тебе, похоже, уже лучше. Ты уверена, что мне не стоит звонить Джиму?
— Не устраивай переполоха! Хороший ночной сон — и утром я снова буду в норме.
Маргарет знала, что это не так, но, к счастью, завтра утром Оливия возвращалась в Рединг. Впервые с тех пор, как дочь покинула дом, Маргарет по-настоящему радовалась ее отъезду. Она горько усмехнулась про себя.
2
Десять часов прекрасного солнечного утра. У Маргарет впереди целый день и тысяча дел. Тем не менее единственное, чего ей хотелось, — это свернуться в кровати клубочком, спрятавшись, словно раненое животное, если не от жизни, то хотя бы от собственных мыслей, от мучительных воспоминаний.
Полчаса назад она проводила Оливию, в который раз заверив обеспокоенную дочь, что чувствует себя прекрасно.
Впрочем, у Оливии были все основания для тревоги — достаточно было взглянуть в зеркало, чтобы убедиться в этом.
В лице Маргарет не было ни кровинки, и положение не спасал даже слой пудры; глаза окружены глубокими тенями. А рот… Она поежилась, и руки покрылись «гусиной кожей». Рот, по которому всегда легко было определить, как она себя чувствует, даже на ее собственный взгляд, кривился беспомощно, горько… испуганно.