- Кэтрин, а ведь мы познакомились с вами еще три года назад.

Она нахмурилась:

- Что-то я не припомню, простите.

- Я тогда был ранен в битве под Саламанкой и лежал в полевом госпитале, мечтая о глотке воды. И вы напоили меня. Я никогда этого не забуду.

Она долго смотрела на него, словно силясь припомнить.

- Неудивительно, что вы не узнали меня, я был одним из многих. Но может быть, вы вспомните мальчика, лежавшего рядом со мной? Он звал мать и в бреду принял вас за нее. Вы сидели с ним до самой его кончины.

- Ах... - она вздохнула. Куда девался ее легкомысленный шарм. Перед Майклом снова была та женщина, нежная, добрая, которая утешала Джема. Бедный мальчик. Я так мало сделала для него. Чертовски мало. Но это было не в моих силах. - Она отвернулась и добавила:

- Я заблуждалась, когда думала, что привыкну ко всем этим страшным вещам.

Пораженный ее красотой, Майкл был теперь вдвойне поражен ее способностью сострадать, - годы войны научили его ценить нежность. И Майкл с глубоким вздохом ответил:

- Быть бесчувственным куда легче. И важно не только сострадать человеку, испытывающему боль, но и помнить об уникальности и ценности его личности.

Она осторожно взглянула на Майкла:

- Вы это понимаете, правда? Военные обычно считают, что лучше не думать о подобных вещах. - Она помолчала и сказала уже более веселым тоном:

- Мы почти пришли. Видите вон тот дом на углу? В Брюсселе плата за жилье невысокая, поэтому мы сняли дом с чудесным садом, где дети могут играть, и даже экипаж, уже совсем за смехотворную плату.

Окруженный стеной дом был большой и красивый. Майкл распахнул перед Кэтрин калитку и кивнул слугам, которые следовали за ними. Глаза у Брэдли, молодого ординарца, стали величиной с блюдце, когда он увидел Кэтрин. Но Майкл хорошо его понимал и не мог упрекнуть.