Почти единственной знакомой деталью были очки. Все годы в школе Зубрилка Стивенс носила очки. Сейчас, по-видимому, время от времени она сменяла их на контактные линзы.

– На улице холодно, – сказала она.

– Ох, извини.

Он отодвинулся, и она проскользнула мимо него в дом.

– Ты один?

– К счастью.

Закрыв дверь, Рейф повернулся к ней. Ее глаза обеспокоенно скользнули по нему, и ему захотелось улыбнуться. Чтобы сделать матери приятное, он принял ванну, побрился, но не стал одеваться и по-прежнему был в халате. Старая дева вроде Джесс, наверное, не привыкла разговаривать с босыми, голоногими и гологрудыми мужиками. Рейф почувствовал ее неловкость и решил, что поделом ей за то, что заявилась туда, куда ее не звали.

– Это тебе. – Она протянула ему букет.

Он взял цветы и положил их на журнальный столик.

– Спасибо, но я предпочел бы бутылку виски.

Джессика покачала головой.

– Пока ты принимаешь болеутоляющее – нет.

– Эти пилюли не снимают боли.

– Если тебе так больно, надо обратиться в больницу.

– Я говорил не об этой боли, – пробормотал он, направляясь на кухню, где остался недоеденный обед. – Хочешь?

– Чили? – Она с отвращением уставилась в миску с мясом, тушенным по-техасски, с острым красным перцем. – А что случилось с куриной лапшой, которую приготовила тебе Энн?

– Я ел ее на ланч, но второй раз подряд она мне в глотку не полезет.

– Не думаю, что это то, что тебе сейчас нужно.

– Не нуди. – Он опустился на табуретку и отправил в рот еще одну ложку. Подняв голову, кивнул в сторону другой табуретки, приглашая ее сесть.

Она сбросила куртку и села.

Очистив миску до дна, он оттолкнул ее от себя. Джессика встала и отнесла ее в мойку. Там она тщательно ополоснула ее и поставила в посудомоечную машину. Потом вернулась к журнальному столику, взяла цветы и поставила их в высокую вазу, которую поместила на кухонный стол прямо перед ним.