Эй! Кто-нибудь дома? — проскрежетал в ночи грубый голос.

Сара замерла. Большая рука, неестественно желтая от света фонаря, ощупала раму высокого, от пола до потолка, окна, выходящего на веранду, и к стеклу прижалось лицо. Черт побери! Она забыла надеть очки. Крепко сжимая биту, Сара не шевелилась, как дикий зверек, выжидающий первого движения охотника.

Может быть, не заметив ее, он уйдет?

И снова на дверь обрушился удар. Послышалось проклятие. И вдруг тонкий детский голосок:

Мы не сможем войти.

У Сары мурашки пробежали по коже. Она крепко прижала кулаки к груди. Бита ударила ее по коленям. Ребенок!

— Нет, мы войдем, — прозвучал уверенный мужской голос.

Сара не могла пошевелиться. Она прижала разгоряченное лицо к прохладной, дрожащей от ударов деревянной панели. Надо быть идиоткой, полной идиоткой, чтобы открыть сейчас дверь.

Ее не проведешь. Люди, особенно женщины, живущие в одиночестве, не открывают двери незнакомцам. Она давно живет в глуши и не совершит подобной глупости. С наступлением темноты, умные люди сидят по домам за хорошо запертыми дверями. Ночью хозяйничают ночные существа, исчезают лодки, автомобили, а из болотной травы и водорослей неожиданно поднимаются раздувшиеся трупы. Нет, она не откроет дверь навстречу явной опасности.

Мужчина в тяжелых сапогах переступил с ноги на ногу, доски заскрипели, и снова Сара услышала детский голос:

— …сейчас очень больно.

Эти слова вызвали новый град ударов по двери. Сару передернуло, но не столько от ударов, сколько от старой раны, которую разбередил тонкий голосок.

Придерживая ногой дверь, она чуть-чуть приоткрыла ее, не сняв цепочку, не выпустив биту из рук, и выглянула в ночь.

Порыв ветра, насыщенного болотистой сыростью и тайнами, ворвался в щель.

Сердитые глаза уставились на нее с заросшего бородой лица. Такое лицо — ночной кошмар любой женщины.