Круги улеглись, и серая, как вечер, поверхность Березины словно остекленела. Шалый, чувствуя, как рвется пористая ткань легких, в последний раз ухватился пятерней за водоросли, подтянулся к мостовой опоре. «Конец… конец… конец…» — пульсировало в голове. Знал: один всплеск, один шумный вдох — и тот что с проворством каскадера выскочил из кабины «Урала» перед самым мостом, пристрелит. Он где-то здесь, на берегу, всматривается в марево сумерек, вслушивается в каждый шорох. Там, на дне, остались семеро; по расчету палачей должно было быть восемь и ни человеком меньше — свидетелей они не оставят.

Шалый медленно, придерживаясь за опору, вынырнул. Хватил широко раскрытым ртом воздух, потом снова и снова, радостно убеждаясь, что на ближнем берегу никого нет, и снова можно дышать, плыть, жить. Минуты через три он ощутил боль в простреленной икре; рот все время наполнялся кровью: языком пересчитал зубы — не хватало как минимум двух. Тело слабело от потери крови. Нужно было выплывать как можно скорее, пока не подъехала какая-нибудь машина и не обнаружила сломанных перил, пока не иссякли силы.

Шалый отцепился от опоры и поплыл на дальний правый берег — к леску, где можно было отлежаться. Он дохромал до «железки» и, рухнув в старый партизанский окоп, густо заросший травой,уснул.

Ночью к разрушенному мосту подогнали десяток машин с фароискателями. Из Минска вызвали водолазов. На место происшествия выехала следственная группа, подоспел сам начальник УВД области. «Скорые» освещали окрестности проблесковыми маячками.

К двум часам ночи тяжелую машину вытащили лебедками на берег.